В ноябре 1941 г. в Кагане, откуда расходятся дороги на Ашхабад - Красноводск и Карши - Термез, на отдаленных путях стояли рядом два пассажирских поезда. Один был обычного вида, другой выглядел странно: всего четыре вагона, да и те разные. Три из них были старого образца, с деревянной обшивкой, узкими окошками, облупившейся краской, четвертый - длинный вагон московской электрички, окрашенный в ярко-зеленый цвет. Только во время войны можно было встретить подобные составы. На ступеньке вагона первого поезда стоял невысокий пожилой мужчина, с большим лбом, обрамленным седыми слегка вьющимися волосами, спускавшимися на шею, с усами и бородой, как у российских интеллигентов конца прошлого века. Он разговаривал с двумя стоящими на перроне подростками - девочкой лет пятнадцати, с ямочками на розовых щеках и белокурыми кудряшками, вылезавшими из-под меховой шапочки, и мальчиком 10-12 лет, худым, бледным, в несуразно большой ушанке. Рядом с ними в беспорядке валялись на земле деревянный ящик, чемоданы, узлы, подушки, перевязанные шарфом, кое-как свернутые одеяла. Взволнованно, перебивая друг друга, дети объясняли случившееся, но понять что-либо было трудно.
- Она побежала к начальнику станции, чтобы не меняли направление нашего поезда. Сказала - не выходить, а они… насильно нас... высадили и выбросили вещи, - мальчик всхлипывал, и голос его прерывался.
- Кто она? Ваша мама? - пожилой человек успокаивающе смотрел на детей, от усов расходились складки мягкой улыбки.
- Помолчи, Саша, я расскажу. Мы просили их подождать, пока она придет, а они не захотели. - Крупные слезы катились по ее щекам.
- Рудя и я, мы их так просили, а они.
- Кто они? Почему они вас высадили?

Постепенно картина прояснилась. Пригородный электропоезд с эвакуированными вышел из Москвы 26 октября. В не отапливаемых вагонах в мороз добрались до Урала. В Свердловске и Челябинске состав расформировали, то же самое произошло в Магнитогорске, а затем в Ташкенте. От московского электропоезда остался только один вагон, следовавший в Ашхабад. Это был пункт, куда они направлялись. В остальных вагонах разместилась группа беженцев из Прибалтики. Они не хотели ехать в Ашхабад, и в Кагане их староста договорился, чтобы поезд направили в Термез.
- Мы не согласились, когда они стали нас уговаривать не ехать в Ашхабад, и Женя побежала к начальнику станции.
Ах, вот она. Женя. По перрону, размахивая бумагой и крича, бежала та, которую они так ждали. И хотя слов разобрать не удавалось, не было сомнения в том, что все улажено и поезд пойдет своим путем. Волосы Жени растрепались, конец косы выбился из прически и раскачивался, как маятник. Издали казалось, будто ветер несет девушку вперед. Из вагона, вероятно, услышав крики, выскочил староста. Он увидел бегущую фигуру и, оценив обстановку, стремительно направился к машинисту, на паровоз, чтобы опередить последнее распоряжение начальника станции. Через минуту поезд дал задний ход.
- Остановитесь! Остановитесь! - это был вопль, который разнесся далеко вокруг. Вопль отчаяния.
Но поезд набирал скорость. Бегущая фигура была недалеко от вагона, у которого валялись вещи, она ни на минуту не останавливалась, будто надеясь на какое-то чудо, но чуда не произошло.
- В вагон заходите, Исаак Григорьевич, раздают обед, - обратился к бородачу дородный мужчина с озабоченным лицом, бросив равнодушный взгляд на плачущих детей.
- Здесь трагедия. Их выбросили с вещами из поезда. Они тоже едут в Ашхабад. Мы должны взять их с собой, иначе они пропадут.
- Мы не можем подбирать всех направляющихся в Ашхабад. Вагон предназначен только для сотрудников Академии наук. Вы прекрасно знаете, что у нас нет свободных купе.
- Потеснимся.
- Кто захочет стеснять себя? Из-за мест были такие споры.
- Я захочу.
- Все равно невозможно. Их надо кормить, а паек ограничен.
- Я беру это на себя.
- Но мы не знаем, кто они.
- Они - дети, и они в беде. Разве этого вам недостаточно?
Дородный хотел, было возразить, но не успел. На площадке появился человек лет семидесяти, невысокий, щуплый, слегка сутулившийся, с многочисленными морщинами на лице.
- В чем тут дело?
- Решаем, как быть с этими детьми. Им - в Ашхабад.
Дальше события развивались, как в «Давиде Копперфильде» Чарльза Диккенса. Дик, помнится, ответил на вопрос Бэтси Третвуд, что делать с прибредшим к ней внуком: «Я вымыл бы его». Так и вновь пришедший - это был ученый секретарь Туркменского филиала Академии наук СССР, скомандовал: - Дети, быстро в вагон, пока не остыл суп. О вещах мы позаботимся.
Подбежавшей запыхавшейся Жене помогли взобраться на ступеньки.
- Нас берет к себе в купе вон тот, с бородой,— шептал ей Саша, а он добрый это он нас спас.
В купе, кроме Исаака Григорьевича, находились еще двое.
- Познакомьтесь. Ирина Николаевна. Катя. А это наши новые соседи.
Ирина Николаевна подняла голову от шитья. Была она редкой красоты. Лицо выражало спокойствие и достоинство. Четырнадцатилетняя Катя очень походила на мать: те же правильные черты, но выражение некоторой надменности портило ее лицо.
- Как? Они будут ехать в нашем купе? - Она, видимо, не в силах была сдержаться. В голосе звучало возмущение.
- Да. Одна свободная полка у нас есть, другая моя.
- Но будет душно, - не унималась Катя.
- Откроем окно.

Принесли суп. Женя как взяла ложку, так и застыла с ней: по меховой шапке брата ползла вошь. Ее могли заметить. И тогда конец. Их прогонят. Лицо девушки стало пунцовым. Исаак Григорьевич перехватил ее взгляд.
- Пойдем, Саша, ты поможешь мне принести второе, - он взял мальчика за руку и быстро вывел из купе.
Вернулся Саша без ушанки. Опасность миновала.
- Насытились? Ну, так-то, - эти слова Исаак Григорьевич произнес нараспев. - Теперь расскажите о себе.
Больше всех потрясенная случившимся и еще не оправившаяся после пережитых волнений, Женя старалась быть краткой. Она 16 октября получила диплом врача. Осталась при клинике профессора Кончаловского. Ночью 18 и 19 октября дежурила на крыше: сбрасывали зажигательные бомбы, или зажигалки, как их тогда называли. В ночь на 20-е поехала домой отсыпаться, а когда утром вернулась, остановил сторож: - Куда идешь? Уехала клиника. Никого там нет. Больных распустили, а сами, значит, ночью эвакуировались. - Известие ошеломило Женю. Это был один из самых тяжелых дней в ее жизни. Побежала в военкомат за назначением, а 26 октября всей семьей выехали из Москвы. Родители, испугавшись ашхабадской жары, высадились в Самарканде. По дороге взяли Рудю, потерявшую родных, в панике бежавших из захваченного немцами Каленец-Подольска. Дальнейшее было уже известно.
- Ирина Николаевна - ваш коллега, врач-эпидемиолог. Катя учится в школе.
- А вы? - робко спросила Рудя.
- Да и я врач. Только лечу я не людей и не животных, а растения.
- Как интересно! Врач растений!
- Все живое может болеть. И растения не меньше нуждаются во враче, чем человек. Более того, судьба людей может зависеть от болезней растений. Представьте себе, болезнь картофеля, которая охватила Западную Европу в середине прошлого столетия, вызвала такой голод, что в одной только Ирландии он свел в могилу миллион питающихся преимущественно картофелем жителей, а два миллиона вынуждены были эмигрировать за океан.

Я начал свою деятельность именно как врач растений, или фитопатолог, затем углубился в историю своей науки и понял, что настала пора суммировать все, что накоплено о массовых заболеваниях растений в прошлом, чтобы вывести самые общие законы их возникновения, развития и затухания и на этой основе строить системы предупреждения и борьбы. В медицине идеи профилактики сформировались намного раньше, и уже на рубеже нашего века отпочковалась новая научная дисциплина - эпидемиология со своими задачами и методами исследования. Такой же процесс должен был произойти в моей области и действительно произошел. Вот над этим я и думал многие годы, этим я занимался и занимаюсь.
- Наука о массовых болезнях растений - это детище Исаака Григорьевича, - пояснила Ирина Николаевна, смахивая крошки.
Стол был убран. Исаак Григорьевич взял толстую тетрадь, на обложке которой крупным ровным почерком было выведено «Эпифитотиология», и принялся за работу. Женя и Рудя вышли на площадку. После всех волнений они первые заметили, какое здесь удивительно синее небо. Подошла Катя: - Вот так всегда. У него разговор рассчитан по минутам. Уже сидит за своими записями. Не говори. Не мешай. Он железный. Теперь его ничто не отвлечет.
Какое-то время молчали, затем Рудя повернулась к Кате: - Ваш отец академик.
Катя не дала ей договорить. Лицо ее исказилось, она окинула Рудю негодующим взглядом и, схватившись за поручни, соскочила на перрон (поезд все еще стоял в Кагане). В военную осень 1941 года железные дороги не справлялись с потоком людей, грузов, оборудования, перемещавшихся с запада в глубь страны. Все расписания были нарушены. Поезд мог стоять минуты часы, дни. Катя побежала через пути. В это время состав тронулся...

Автор: Вадим Лобынцев